Очередной фильм из проекта кинотерапия не оставил меня равнодушной, искренне захотелось уделить ему отдельное видео. Поговорим о смыслах и мотивах поведения персонажей из советского фильма «Курьер» 1986 года.

Почему Ваня все время врал, фантазировал и сыпал сарказмом? Почему Катя обратила внимание на такого нестатусного паренька? Что означал пустырь с аборигенами? И какой основной посыл фильма?

Попробуем ответить на все эти вопросы.

Начать, пожалуй, стоит с общего посыла: фильм о пропасти между поколениями, о невозможности быть понятым – не потому что тебя не слушают, а потому что слышат сквозь собственные призмы опыта. И дело тут не в дате съёмки, время почти не имеет значения, когда речь идёт о столь универсальной боли. Да, культурный контекст влияет: в советской эпохе было больше моральных и ценностных ограничений, но сам конфликт от этого не становится менее острым. Он кажется вечным.

– Вот в наше время такого не было, – я в свои 37 уже говорю так же, как говорили мои родители. И встречаясь с детьми моих друзей – я спрашиваю куда они думают поступать и какое планируют будущее. Я это делаю неосознанно, как будто не могу иначе.

Это история о подростковом бунте. И, на мой взгляд, именно с него и нужно начинать разговор. Я встречала разборы, где много внимания уделено символизму – образам, снам, архетипам. Но в попытке докопаться до метафизического, можно пропустить базовое, простое, но важное: перед нами подросток, в самом эпицентре возрастного кризиса.

Когда я училась на специализации по возрастным кризисам, нам давали периодизацию подросткового возраста в 4 этапа, где всё начинается с сепарации. Это разрушение образа родителей как всемогущих и безупречных. Отношения с ними трещат, и рушаться.

Ваня же, на мой взгляд, пребывает на финальной четвертой стадии – стадии разочарования, нигилизма, утраты идеалов. Он словно стоит у последней черты, у края между «ещё верю» и «уже не могу». А дальше – или пустота, или новое рождение. И потому важно всмотреться в то, что с ним происходит. Что он чувствует, куда стремится и что теряет.

Если говорить про Ваню, давайте вначале рассмотрим контекст, в котором он рос, и тех взрослых, что его окружали. Первое, что бросается в глаза – это его постоянный сарказм, ироничность, склонность к выдумке, креативу, вранью, как будто бы в этих историях он нащупывает для себя способ стать неуловимым, не схваченным целиком. И если смотреть глубже, такое поведение, вероятно, является способом удовлетворения ряда потребностей.

Первая такая потребность – это защита от уязвимости. Ведь подростковый возраст сам по себе хрупкий и напряжённый, и необходимость оградиться от взрослых авторитетов, от морализаторства, от ощущения несоответствия – становится жизненно важной потребностью. Сарказм, юмор, враньё – это броня.

Когда Ваня говорит друзьям Кати, что сидел в тюрьме – это не просто глупость подростка. Это реакция на статусную разницу, попытка не выглядеть ничтожным на фоне более благополучных детей. Он как будто находит способ уравнивания через вымышленную крайность. То же самое – его разговор с отцом Кати, где он дерзко отвечает про то как «охомутает его дочь» и «его потом пристроят».

Это не только про хамство, а про инстинктивную защиту своего достоинства в ситуации, где взрослый сверху нависает своей уверенностью, авторитетом и социальным положением.

Вторая значимая потребность – реализация агрессии и бунта. Это, возможно, не случайный выбор таких форм. Подростковая агрессия – естественный процесс, но если в семье нет пространства для её открытого выражения, если агрессия считается чем-то постыдным, опасным или недопустимым, то она начинает прорываться импульсивно: в подожжённой газете, в метании копья, и в острых саркастичных подколках. Это как вытесненный импульс, которому не нашлось допустимого выхода. Он не управляет ею, она – выстреливает.

Если посмотреть на его семейную систему, многое становится понятным. Ваня – сын учительницы, что уже накладывает определённый отпечаток: повышенные ожидания, строгость, контроль, «быть как надо». Интеллигентная среда, где нет места спонтанности, грубости, нарушению формы. Тогда единственная разрешённая агрессия – это агрессия вуалированная: в сарказме, в подколах, в демонстративной отчуждённости. Это форма, в которой он может позволить себе хоть какую-то свободу, хоть какую-то силу, не нарушая до конца культурного кода.

Ещё одна важная потребность, которая, возможно, стояла за его внутренним движением, – это стремление к интересной жизни. И здесь снова невозможно не обратиться к фигуре матери, к тем границам, которые она несла в воспитании. Вспомните сцену, где она говорит, что отец не позволил ей в третий раз поступать на актёрское. Там – намёк на несбывшуюся мечту. А позже – история о её выступлении на корпоративе, где мужчины предлагали её проводить, но она отказалась. В этих деталях – не просто биография, а тихий, глубинный запрет на удовольствие, на самореализацию, на жизнь, которая наполненяет. Как будто в этой семье интересная жизнь – это что-то запретное, что-то, за что расплачиваются. Мама страдает, и может ли сын позволить себе радоваться, если её боль всё ещё здесь?

Отец, напротив, как будто разыгрывает тот самый запрещённый сценарий – он уходит в молодую любовь, уезжает в Африку, позволяет себе быть живым. И это про то, как в Ванином сознании появляются образы Африки, леопардов, копья – символы силы, свободы, экспансии, мужской идентичности.

Плюс ко всему – подростковый возраст сам по себе питается фантазией. Если вспомнить свои шестнадцать, мы найдём там и сексуальные образы, и героические подвиги, и агрессию. Об этом же – мое видео «Психология сексуальности» через фильм «Малена», где ярко показаны подростковые фантазии Ренато. Один блогер, делая обзор на «Курьера», заметил, что в книге эти образы были ярче, откровеннее – их просто не могли тогда перенести на экран. Потому в фильме они рассыпаны как аллюзии, намёки, в сцене с аборигенами, которая выглядит простой, но метафорически передаёт внутреннее состояние героя: он будто идёт по жизни в этих образах, вытесненных и недосказанных.

И ещё одна глубинная потребность, самая последняя в этом списке, но отнюдь не последняя по значимости – это потребность в реализации потенциала. Иван – умный, глубокий, с ярким воображением, но он будто не может найти себе места, потому что взрослые тащат его в мир, который ему чужд. Он бунтует не от лени, а от невозможности встроиться в нечто бессмысленное. Он не может назвать год крещения Руси, но мгновенно и с выдумкой сочиняет историю о рыцарях, семейных интригах и придворных переворотах, когда пишет резюме. То есть он может, он способен, но не хочет – потому что чувствует фальшь там, где нет места ему настоящему.

Похоже, что такие истории дают Ване возможность хотя бы частично реализовывать свой колоссальный творческий и интеллектуальный потенциал – тот, который не находит себе применения в реальной жизни, в жизни, которую он воспринимает как скучную, лишённую смысла и настоящего вызова. Его не интересует взрослая жизнь, потому что она не предлагает ничего вдохновляющего, она кажется ему обывательской, примитивной, не включающей ни огня, ни дерзости. И в этом – юношеский максимализм, который, возможно, сгладится со временем, если появится пространство, где он сможет заземлиться, где он сумеет не только выразить свой потенциал, но и научиться обращаться с рутиной, не проваливаясь в скуку, не отбрасывая всё целиком, а находя в этом форму устойчивости и взрослости, которая не обесценивает, а поддерживает.

Мне кажется, у Вани есть очень глубокая потребность в отце – не просто в фигуре, а в живом присутствии того, кто наставляет, кто вдохновляет, кто предъявляет себя настолько ясно, что к нему и хочется тянуться, и хочется бунтовать. Потому что тот, кто рядом, — разочаровывает, а тот, кто далеко, – может быть идеализирован. И отец Вани, живущий «лучшую» жизнь в Африке с молодой женой и копьями, с одной стороны, притягивает как символ свободы, силы и настоящей жизни, а с другой – совершенно отсутствует в реальности, где нужен кто-то, кто бы просто спросил: «А какие у тебя планы? А что ты чувствуешь? А кто ты сам по себе?». И эта нехватка отцовского интереса не просто ранит, она оставляет подростка без ориентира, без сопротивления, от которого можно оттолкнуться, без диалога, в котором можно формироваться.

И тогда связь с Катей – как будто тоже про отца. Он – та фигура, которая их связывает, и в каком-то смысле их встреча стала возможной через эту фигуру. Для Вани – это про потребность в отце, а для Кати – про невозможность бунта. Она слишком встроена в структуру интеллигентной семьи, где отец – профессор, духовно развитый, высокоморальный, и где девочка должна соответствовать некоему идеалу. Её бунт подавлен, и тогда появляется Ваня – тот, кто может делать то, чего она себе не позволяет. И, возможно, именно это её в нём и привлекло.

Интересно, что и мать Кати, по-своему, тоже отреагировала на фигуру Вани – как будто его язвительность, его сарказм стали способом уколоть её мужа, покуситься на тот монумент, который возвышается в центре этой семьи. Ваня стал чем-то вроде скрытого союзника, того, кто нарушает семейную структуру и тем самым оживляет её.

Сцена с подвалом – отдельная важная точка. Как будто в ней у Кати случился всплеск бунта, желание пойти в разрыв, в аморальное, в странное, уйти от всего строгого. Но даже там её встретил кто-то, кто вернул её в ту же самую мораль, в тот же каркас, где она выросла. Мужчина, который стал продолжением отца – не выпускающим за рамки.

А сцена с истерикой – это, скорее всего, как раз тот момент, когда она впервые позволила себе рухнуть с пьедестала «хорошей девочки», отказавшись от образа идеальной дочери, который ей навязали. Это был её способ сказать: «Я могу быть живой, неправильной, злой, материалистичной, не просветлённой – и всё равно настоящей». И в этом моменте потребность в Ване, возможно, отмерла сама собой – он был нужен ей как проводник в бунт, но когда она нашла свой голос, он стал излишним.

Мне кажется, герои в принципе не смогли встретиться как пара, потому что плохо понимали друг друга, будто говорили на разных языках. Ваня звал её туда, где бывает тепло, просто, где есть мороженое, прогулки, глупости. А она – как будто уже всё это знала, пробовала, и там, в этих предложениях, ей стало скучно. Он должен был всё время удивлять её, чтобы быть достойным – быть не обычным, а странным, диким, с огнём. И он сделал ход – повёл её на пустырь, в своё священное пространство, где бродят его призраки – аборигены, страсть, боль, удовольствие, что-то почти шаманское. Это было приглашение в его внутренний мир, и она не откликнулась, не оценила, не увидела его боли и дерзости. Он даже остался там – остался в этом поле, в этой фантазии, один.

Так же и он не смог зайти в её пространство – когда она привела его в богатую, холодную, отстранённую компанию. Он сидел с этими детьми, обеспеченными, расслабленными, пытаясь впечатлить их – и агрессией, и дерзостью, лишь бы не раствориться в чувстве своей ничтожности. Он всё пытался выделиться, отстоять себя, потому что иначе – провал.

Самая важная сцена для меня – это разговор между отцом Кати и приглашённым другом о том, можно ли пить молоко прямо из бутылки, как делает его сын. Словно в этой мелочи и есть раскол: старшие, которые смотрят с тревогой и контролем, и младшие, которые просто хотят быть живыми и свободными. Мне хочется быть на стороне каждого: и тех, кто боится за жизнь и держится за правила, и тех, кто бунтует, потому что невозможно дышать. И главное – отчётливо слышно в фильме не просто конфликт, а тоску по встрече, которая не случается.

Важная завершающая сцена, оставившая после себя наоборот ощущение незавершенности и тоски – это встреча с солдатом.

Ваня смотрит на обожженное, поврежденное лицо военного. Это паренек, который уже прошёл свои испытания, приключения, свою войну и геройство, к которому Ваня стремится. И за всем этим опытом все что смог сделать солдатик просто стыдливо посмотреть в пол. Вроде герой вглядывался в своё будущее, как он может перегореть, и возможно не найдет себя.

Но проиграет ли главный герой в своей битве за место и идентичность? Непонятно. Это всего лишь система жизненных выборов. Есть ли возможность, правда, ему разместить свой творческий потенциал в этом мире? Или он так и останется неуслышанным, ведь быть неуслышанным для него очень привычно? А еще непризнанным, не увиденным. Хотя с другой стороны он делает все, чтобы быть не увиденным, прячась за своими выдуманными историями.

Хочется найти эту целостную середину, где есть Отец, который направляет к духовности, но при этом остается место и материальному? И хочется стремиться в фантазиях к великим подвигам, но при этом  видеть реальность, которая иногда бывает скучной и обыденной. Для Вани очень важно найти этот баланс, иначе жизнь будет очень несчастной.

И еще важный момент, который мне помогла осознать песня, вовремя заигравшая у меня в плейлисте. Эта песня идеально легла на проживание мной моего кризиса среднего возраста, где соединила юношеские чаянья и душевную боль зрелости. Я выложу ее у себя в телеграм канале, чтобы вы могли в полной мере прочувствовать то, о чем я говорю. Искренне рекомендую в дополнении к разбору. Ну и разом подписывайтесь на мой телеграм, чтобы не пропускать интересные посты.

Итак, вернемся к осознанию. Подростковый кризис по интенсивности сравнивается с кризисом среднего возраста, если в первом формируются наши планы на жизнь и мечты, то второй переосмысляет то, что не удалось достичь.

И, похоже, в фильме встретились два этих сложных экзистенциальных процесса. Отец Вани пребывая именно в этом кризисе разводиться и уходит с молодой женой, противясь старению, наверстывая упущенное. Мама Вани погружается в сожаления о том, что утрачено и никогда уже не сбудется. А Ваня варится в переоценке ценностей, сепарации, общей потерянности в мире и формировании своего мировоззрения: кто я и куда я буду двигаться.

С одной стороны: кто я, а с другой кем я никогда уже не стану. Кризис родителей может добавлять изрядно тревоги в уже и так измученную тревогой и неопределенностью душу подростка.

Похоже, фильм «Курьер» – это не способ ответить на вопросы. Возможно ли вообще однозначно ответить на такие сложные вопросы человеческой жизни, как построение и разрушение своей идентичности. Фильм – это способ поставить вопросы, заставить каждого из нас задуматься.

И с этой миссией он превосходно справился.

 

Смотреть видео “Смысл фильма Курьер, 1986” 

//записаться на терапию// телаграм-канал “внутри легко”

Подписаться на Ютьюб-канал “Психология кино“